Социоцентристская парадигма объединяет самую широкую группу теоретических представлений, авторы которых при всем различии толкований и объяснений ими феномена политики, тем не менее, единодушно признают ее общественное происхождение и природу. Таким образом, во всех этих теоретических концептах политика рассматривается как та или иная форма социальной организации жизни человека, определенная сторона жизни общества.

В самом широком плане сторонники этих подходов пытаются объяснить природу политики двумя основными способами. Одни из них исходным моментом признают определяющее воздействие на политику тех или иных собственно социальных элементов (отдельных сфер общественной жизни, ее институтов, механизмов, структур). Иными словами, в данном случае ученые оперируют внешними по отношению к ней факторами. Другая группа теоретиков пытается объяснить сущностные свойства политики как типа социальности, опираясь на внутренние, присущие самой политике источники самодвижения и формы саморазвития. И в том, и в другом направлении сложилось множество специфических логик теоретического объяснения, породивших немало противоречивых суждений и оценок, которых мало что объединяет кроме самого общего видения природы политики.
Хронологически социоцентристский подход сформировался еще в Древней Греции. Сложившаяся там нерасчлененность государства и общества в форме единого «города-полиса», не обладавшего еще развитыми механизмами и институтами властвования, побуждала древних мыслителей описывать сферу политики через субстанцию государственности. В силу этого политика рассматривалась по преимуществу как особая форма управления и способ интеграции общества, совокупность определенных норм и институтов, механизм правления разнообразных групп и индивидов, обладавших собственными интересами и целями.
Позднее существенное влияние на данный тип представлений оказали представления, связывавшие сущность политики с отношениями власти. Так, М. Вебер считал, что понятие «политика» означает стремление к участию во власти или оказанию влияния на распределение власти между государствами или внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает. «Кто занимается политикой, – писал Вебер, – тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти ради нее самой», чтобы «наслаждаться чувством престижа, которое она дает» . Потому-то Вебер и говорил о политике не только как о специализированной управленческой деятельности государства, но и как о любой деятельности, связанной с руководством и регулированием, включая даже политику «умной жены» по отношению к своему мужу. В русле такого подхода политика уже представала в качестве способа обеспечения господства и доминирования определенных социальных сил, макросоциального механизма регулирования общественными процес-сами и отношениями.
Впоследствии в ряде теорий, развивавших эти две наиболее значимые традиции в толковании политики, политику стали объяснять и даже отождествлять с более широким кругом таких явлений, как авторитет (Ж. Мейно), управление (П. Дюкло), влияние (Р. Даль), контроль (Ж. Бержерон), целенаправленные и общественные действия (Т. Парсонс, А. Этциони), борьба за организацию человеческих возможностей (Д. Хелд), классовые отношения (А. Миронов), организация (Ю. Аверьянов) и т.д. В данном русле основаниями концептуализации политики служили элементарный поведенческий акт, поступок, деятельность, различные формы человеческого взаимовлияния. Но в результате политика оценивалась с точки зрения не того, что ее отличает от иных проявлений социального мира, а того, что объединяет ее с ними. Таким образом, она не просто признавалась неотъемлемой частью человеческой жизни, но как бы растворялась в социальном пространстве, приобретая черты универсального общественного явления. В результате политический процесс рассматривался как целиком и полностью совпадающий с историческим процессом. Такое социальное растворение и, следовательно, исчезновение политики как самостоятельного явления в наиболее ярком виде выразилось в позиции немецкого ученого М. Хеттиха, утверждавшего, что политика, не имея «самостоятельной экзистен-ции» (существования), представляет собой лишь определенную форму мышления и говорения.
К подобного рода универсалистскому подходу непосредственно примыкает и стремление ряда ученых отождествить политику с теми или иными сферами общественной жизни. В связи с этим можно вспомнить позицию Аристотеля, рассматривавшего политику как «публичную мораль», или Платона, расценивавшего ее в качестве формы умножения блага или управления в соответствии с познанной справедливостью. Например, сторонник такого подхода русский мыслитель В. Соловьев писал, что «здравая политика есть лишь искусство наилучшим образом осуществлять нравственные цели в делах праведных» . Таких же по сути концептуальных подходов придерживался и К. Маркс, объяснявший природу и происхождение политики детерминирующим воздействием отношений производства, обмена и потребления. Таким образом, политика (по-литическая надстройка) полностью подчинялась тенденциям, господствовав-шим в материальной сфере, обладая лишь некоторой степенью самостоятельности.
Известное распространение получили и попытки представить право в качестве порождающей политику причины. Со времен Дж. Локка, И. Канта и некоторых других провозвестников такого подхода именно право расценивается целым рядом зарубежных ученых (Р. Моором, Дж. Гудменом, Г. Макдональдом и др.) как системообразующая сфера общества, обеспечивающая равновесие властных институтов, контроль за их деятельностью и, в конечном счете, предотвращающая все, в том числе политические, конфликты. С их точки зрения, не политика, а право должно формировать общую властную волю общества, которой должны руководствоваться как государство, так и отдельные индивиды.
Одним из решающих аргументов в данном случае является ссылка на конституцию как основную форму высшего права, ограничивающую власть своими установлениями. Особенно сильна привязанность к подобного рода аргументам у представителей классического западного консерватизма, усматривающих в конституции наличие высших, чуть ли ни божественных начал, обусловливающих содержание всех политических процессов.

К такого рода подходам непосредственно примыкают и идеи немецкого теоретика К. Шмитта, который также считал, что существование политики предполагается наличием государства, но при этом политика не имеет собственной основы, черпая свою энергию из всех других областей жизни. Не составляя специфической сферы, политика формируется как результат нарастания человеческих противоречий, повышения их интенсивности до стадии отношений «врагов» и «друзей». Такой характер взаимодействия заставляет рассматривать политику как результат разъединения (диссоциации) людей и как орудие осознания и отражения угрозы со стороны «чужаков».
«Враг» – это борющаяся совокупность людей, противостоящая такой же совокупности, т.е. образ «чужого» означает не личного противника, облик которого складывается под влиянием симпатий или антипатий, а именно общественного противника, борьба с которым может предполагать и формы его физического уничтожения. По мнению Шмитта, «политическая противоположность – это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем больше, чем больше она приближается к разделению на группы "друг/ враг"» . Вместе с тем политика выступает и как средство объединения (ассоциации) и интеграции «своих». Таким образом, Шмитт, подчеркнув способность политики вырастать из различного рода отношений, по сути обосновал механизм политизации социального мира.

Особый взгляд на природу политики предлагают творцы культурологической парадигмы. Они исходят из того, что целостность политики и ее единство с обществом определяются целостностью человека, как такового. В силу этого приверженцы подобного подхода (М. Шеллер, Ф. Боас, Э. Канетти, X. Арендт и др.) рассматривают политику как продукт смыслополагаюшей деятельности людей, а ее главным назначением признают осуществление творческой функции человека.
Представляя личность в качестве источника и ядра политической жизни, ученые, работающие в русле культурной антропологии, делают акцент на признании неизменности природы человека, наличии в его внутренней структуре некоего инварианта – совокупности качеств, не изменяющихся с течением времени. Данные свойства человека, не зависящие от общества и групповой среды, воплощаются в его социокультурных чертах и свойствах. Культурные качества индивидуализированы, через них человек воспринимает окружающий мир, реакция на который строго персональна и оттого непредсказуема. Именно путем приращения индивидуальной культурной оснащенности происходит развитие и человека, и политики. В конечном счете все это означает, что человек может быть понят только из самого себя, а динамика социальных и политических из-менений диктуется его социокультурными свойствами.
С позиций такого подхода к интерпретации отношений общества (госу-дарства) и личности политика рассматривается не как сфера реализации социальных интересов или, например, регулирования межгрупповых конфликтов, а как область свободного самовоплощения и самоосуществления человека. По мысли X. Арендт, человеческая «свобода и политика совпадают и соответствуют друг другу как две стороны одного и того же предмета» . При этом политическая сфера жизни обладает комплексом весьма принципиальных черт, на которые раньше представители других подходов не обращали столь пристального внимания.
Так, поскольку человек самостоятельно, суверенно выбирает конкретные цели и средства их достижения, постольку политика выступает областью не запрограммированного (экономикой, правом, моралью и т.д.), а вероятностного, поливариативного развития, постоянно сохраняющего возможность изменения человеком своих целей и методов действий. Но коль скоро человек не имеет при этом гарантий осуществимости намеченного, то и политическая форма его самореализации приобретает свойства рисковости (венчурности), необеспеченности желаемого результата. А учитывая, что через культурную сферу человека в политику проникает множество разнообразнейших внешних влияний, нетрудно догадаться, что и данную сферу невозможно редуцировать к влиянию какой-либо одной группы факторов – психологических, природных, экономических и т.д. Важные характеристики политики вытекают и из понимания сторонниками данной позиции общего интереса людей в этой сфере. Поскольку предполагается, что человек включается в сферу политики, только испытывая реальные влечения, постольку политика обретает свойство парциальности (т.е. действий, совершаемых по принципу «здесь и сейчас»), отрицающее наличие в политике интересов, которые или не осознаются человеком, или навязываются ему кем-то со стороны. В силу этого и общий, совместный интерес людей в политической жизни может быть лишь результатом сбалансированных частных интересов людей, а не искусственно смоделированной, гипотетической целью, исходящей, к примеру, от власть предержащих. Такой подход отвергает саму возможность какой-то организации или группы лиц трактовать и навязывать людям потребности и цели, которых они не осознают.
Важно, что договорной характер общегруппового интереса рассматривается при таком подходе в качестве главного механизма достижения политических целей – консенсуса и компромисса. При этом люди могут ошибаться в выборе политической позиции, но одновременно имеют возможность перерешить, переиначить свой выбор. Это и превращает политику из напряженной, перенасыщенной конфликтами сферы отношений в «радостную» для человека «игру», прибежище «счастья» и самоудовлетворения.
Как видно из сказанного, культурологическая парадигма не только весьма тонко характеризует чисто человеческие основания политики, но и разрушает традиционные представления об этой сфере. Рассматривая человека, его культурную оснащенность как главный источник развития, сторонники данной парадигмы преодолевают логику линейной детерминации политического, демонстрируя ее внутреннюю альтернативность и непредсказуемость реакции на социальные конфликты. Перенесение акцентов политического исследования на изучение особенностей менталитета общества, его культурных норм и традиций позволяет точнее «расколдовать» ту загадку человеческого поведения, которая вечно преследует нас в этой сфере жизни. И хотя так нарисованная картина политики имеет весьма нормативный и романтический характер, тем не менее она не дает забыть, что и в политике человек должен оставаться самим собой и следовать хорошо известному принципу «homo homini homo» («человек человеку человек»).

Несколько иные подходы к пониманию основополагающих черт политики характерны для авторов теорий, объединенных стремлением объяснить природу политического взаимодействия не внешними по отношению к политике факторами, а действием ее внутренних структур, отношений, институтов и механизмов. Такого рода идеи связаны с анализом взаимосвязи государства и гражданского общества (Б. Спиноза), межгрупповых отношений (А. Бентли), деятельности элит (Г. Моска), механизма межгрупповой интеграции (Б. Крик), разворачивающихся на политическом поле конфликтов (М. Крозье) или консенсуса (Э. Дюркгейм). В данном смысле можно отметить и разнообразные функциональные трактовки политики. Сторонники такого рода подходов, как правило, рассматривают ее как определенный вид рационально организованной деятельности, в принципе не рефлексируя значения макросоциальных факторов, обу-словливающих его формирование и развитие.
Наиболее ярко логика, по которой политика возникает и развивается, подчиняясь собственным законам и механизмам, выражена Гегелем. Правда, у него форма существования такого внутренне мотивированного развития политики весьма мистифицирована, ибо политика он понимал как определенную стадию «развертывания мирового духа», хотя сама попытка отыскать внутренние источники формирования политики является вполне конструктивной. Плодотворность этой идеи подтверждается исключительным разнообразием выражающих ее подходов. В зависимости от выбранного аспекта или компонента политики, положенного в основание ее объяснения, складываются самые разные теоретические подходы. Мы же, прежде всего, коротко познакомимся с теориями, ставящими во главу угла основные внутренние источники формирования политики – конфликт и консенсус.

Идея внутренней противоречивости, конфликтности политической жизни по-лучила признание еще в XIX в. Г. Зиммель, К. Маркс, А. Бентли, К. Боул-динг, Л. Козер и др. теоретики расходились разве что в понимании присхождения, роли отдельных конфликтов и методах их урегулирования, но отнюдь не в признании их первичности для политической жизни. Современные ученые, придерживающиеся подобных подходов (Р. Дарендорф, Дж. Бертон, К. Ледерер и др.), также полагают, что конфликт отражает глубинную суть общества в целом и политической жизни в частности. Тем самым наличие конфликтов не рассматривается как угроза политическому развитию общества, ибо конкуренция по поводу ресурсов власти, социального дефицита или позиций престижа (что традиционно расценивалось сторонниками этих подходов в качестве источников противоречий) трактуется как источник самодвижения и эволюции полити-ческих организмов.
По мнению большинства сторонников данного подхода, конфликты не обладают антагонистическим, непримиримым характером. Например, противоречия между противостоящими друг другу прежде всего в экономической сфере классами, которые Маркс характеризовал как антагонистические, Р. Дарендорф относит к политическому контексту XIX в. Нынешняя же эпоха, по его мнению, не создает ситуаций, когда бы собственность выступала в качестве основания непримиримого противоборства граждан. Да и вообще знамением нашего времени немецкий ученый считает постепенный переход от групповых к индивидуальным ценностям.
Признание неизбежности конфликта сочетается с признанием его пози-тивности, которая прежде всего заключается в вынесении на поверхность тех скрытых причин напряженности, которые изнутри способны разрушить политически организованное сообщество. Более того, ситуация спора между отдельными сторонами, определение сторонников и противников тех или иных сил, идеологий и позиций на деле структурирует политическое пространство, давая возможность совершенствовать механизмы представительства социальных интересов. В свою очередь, неискоренимость конфликтов предполагает их непрерывное выявление и урегулирование, что также приучает людей к сотрудничеству, прививает им умение защищать свои интересы, учит координировать свои публичные действия.
Таким образом, влияние конфликтов на политическую жизнь рассматривается как исключительно конструктивное. Ненужную напряженность могут принести лишь скрытые (латентные), неурегулированные или сознательно инициируемые конфликты. Так что все основные проблемы сторонники такой позиции сводят по преимуществу к поиску наиболее эффективных технологий управления и контроля за конфликтами. Однако у такой точки зрения существует немало авторитетных противников.

В противовес парадигме конфликта в науке сложилось направление, сделавшее концептуальным методом интерпретации политики консенсус. Конечно, ученые, работающие в рамках данного направления, не отвергали наличия конфликта. Однако А. Дюркгейм, М. Вебер, Д. Дьюи, Т. Парсонс и некоторые другие ученые исходили из признания вторичной роли конфликта, его подчиненности тем ценностям и идеям, которые разделяет большинство населения и по которым в обществе достигнут полный консенсус. Вот он-то и конституирует политику как целостное и качественно определенное явление.
С точки зрения сторонников рассматриваемого подхода, единство идеалов, основных социокультурных ориентиров населения позволяет осознанно регулировать отношения между людьми, разрешать конфликты, поддерживать стабильность и функциональность норм правления. Таким образом, революции, острое политическое противоборство не могут рассматриваться, с точки зрения сторонников данной парадигмы, иначе, нежели в качестве аномалий политической жизни, выходящих за пределы норм и принципов организации общества. Поэтому для своего органичного существования политика должна препятствовать конфликтам и кризисам, поддерживать состояние «социальной солидарности» (А. Дюркгейм), оказывать постоянное «педагогическое» воздействие на граждан общества (Д. Дьюи) и т.д.
Признание верховенства норм и ценностей свидетельствовало о гуманизме этих мыслителей и их уверенности в возможностях человека осознанно распоряжаться своими индивидуальными и общественными ресурсами. В самом общем виде такое возвышение политической значимости консенсуальных начал политики основывалось на преодолении Западом ценностных расколов противоборствующих классов и резком возрастании роли средних слоев. Тем не менее усложнение политических связей и отношений дало в 70–80-х гг. толчок теоретическому сближению парадигм конфликта и консенсуса. Правда, и в этом случае, хотя сторонники данного направления и стали в большей степени учитывать значение конфликта, главный упор делался или на их вторичность (Э. Шиле), или на ведущую роль «интегрированной политической культуры», пронизанной едиными фундаментальными ценностями (Э. Таллос), либо на умеренный конфликт, существующий в рамках консенсуса (Л. Дивайн) и т.д.
В то же время столкновения сил, формирующих свои властные притязания на различных – и в ценностном, и в идеологическом отношении – программах, острота борьбы за властные ресурсы в обществах различного типа заставили ученых предложить более гибкие, акцентирующие внимание не на двух основных, а на множестве факторов, определяющих формирование политического пространства и внутренние источники политики.
Своеобразную позицию в истолковании политики занимают ученые, которые исходят из принципиальной неразрешимости вопроса о ее истинной сущности. Сторонники такой позиции в объяснении политики абстрагируются от детерминирующего влияния тех или иных «внешних» (природных, социальных и т.д.) по отношению к ней факторов, оперируя в основном категориями, соответствующими теориям среднего уровня. Так, один из видных современных социологов П. Бурдье рассматривает политику как определенное социальное пространство («поле политики»), которое одновременно и детерминирует разнообразные виды политических практик (событий, способов бытия) разнообразных акторов, и вбирает в себя относительно автономный ансамбль политических отношений. Под влиянием практик, воплощающих разнообразные статусы, пространственные «позиции» («топосы») и «капиталы» (контролируемые ресурсы) акторов, это политическое пространство динамично изменяется.
В результате политика предстает как постоянный процесс взаимодейст-вия предшествующих и актуальных, воплощенных и субъективных, институ-циональных и символических элементов. При этом «практики» представляют собой не форму «рациональных» или как-то иначе определенных по характеру действий акторов, а некий итог воплощения реального сознания, формирующегося при активном взаимодействии личности со средой и рождающего как осознанные, так и неосознанные мотивации. Поэтому практики нельзя однозначно объяснить ни прошлым, ни будущим, ни рациональным, ни иррациональным образом.
Такой характер толкования политических практик снимает не столько односторонность, сколько определенность в объяснении сущности политики. Будучи понята таким образом, политика становится открытой самым широким истолкованиям ее источников, причин, форм и способов существования.
На современном этапе развития политики, когда чрезвычайно разнообразились цели и способы взаимодействия людей в этой области социальной жизни, на свет появилось немало модернистских и постмодернистских теорий политики. Например, сформировались «игровые» модели политики, представляющие ее как результат поддержания сложного межгруппового и межличностного баланса, разнообразных форм и способов взаимодействий людей. Это «игра», но в нее «играют» серьезные люди, поведение которых подчинено правилам, составляющим основу для стабильной жизни. Возникли и попытки рассматривать политику в качестве требующего особого прочтения «социального текста» или глобального «турбулентного процесса» (Д. Розенау) и т.д.
Если попытаться рационально использовать социоцентристские подходы, то процесс формирования и развития политики можно описать с помощью двух важнейших субстанций – государства и власти, соединение которых и создает этот особый тип социальности.